– Игнатий!

Я не сразу понял, что он увидел меня и обращается ко мне.

– Брат, я же просил… – его голос хрипел, будто ветер, пойманный камнями. Он встал и, шатаясь, направился ко мне.

Одно застывшее мгновение я смотрел на липкий от крови нож, на то, что осталось от его левой руки и на его глаза, похожие на раны, потом попятился и побежал.

Отбросив посох, я несся вниз по крутому скату. Падал, зарываясь в снег, ударяясь об камни, вставал и бежал, бежал к приюту. Я слышал, что келарь старался догнать меня, остановить и выкрикивал:

– Игнатий!.. Игнатий!.. Постой же!

Он умолял, упав ничком в сугроб, плакал с каким-то животным рычанием.

Я же не мог остановиться. Сбиваясь с проторенной тропы, ослепнув от солнца и яркого рыжего снега, бежал прочь. Губы мои хватали пустой воздух, выплевывая его, шептали: – Господи!.. Господи милостивый, он не человек! Зверь же в нем живет! Господи!..

Каменные, покосившиеся стены приюта были уже рядом. Я видел, как распахнулась дверь, вышел Юлий и, опираясь на клюку, Адриан. Не добежав до них, я упал. Сердце колотилось сильно, часто. Было больно в груди. Я задыхался и не мог ничего объяснить склонившимся передо мной братьям. Юлий рывком поднял меня, говорил что-то, глядя то на меня, то на приближавшегося медленно Мартина.

– Я сам все расскажу, – келарь остановился шагах в десяти от нас. – Братья, прошу вас перед лицом Господа нашего, выслушайте меня разумно и спокойно. Семь лет мы прожили. Вместе. Среди этих гор… В молитвах, служа Господу и Его научениями людям. Адриан, Юлий, Игнатий, – он сделал шаг, и я попятился, натолкнувшись на плечо старика.

– Я… – замолчав, Мартин запрокинул голову, глядя влажными глазами в небо. – Я просто люблю вас, как может любить человек данное ему… друзей, тепло, весь этот мир, сотворенный, чтобы укрепить наш дух. И еще… я знаю, что такое голод. Не хуже любого из вас знаю. Сам испытывал себя, и за тысячу лет повидал много чего в этих горах, дальше, на севере и в песках Египта, Сирии…